В первые годы двадцатого столетия Роберт Грейниер, человек, чьи руки привыкли к топору и шпалам, надолго покидал свой дом. Его работа уводила его вглубь лесов и вдоль растущих стальных путей. Он рубил вековые сосны, укладывал пропитанные креозотом брусья, возводил опоры для мостов через холодные реки. Дни складывались в недели, недели — в месяцы отчуждения от семейного очага.
На его глазах преображался мир вокруг. Глухие чащи отступали под натиском пил и топоров, уступая место просекам, по которым вскоре должны были побежать поезда. Страна, казалось, двигалась вперёд, набирая невиданный доселе ход. Но эту поступь прогресса Роберт ощущал не только в грохоте падающих деревьев или в стуке молотов по костылям. Он видел её истинную цену, отлитую в поте и усталости таких же, как он, людей.
Рядом с ним трудились сотни других — измученные, молчаливые, часто приехавшие из дальних краёв в поисках заработка. Он наблюдал, как непосильный труд сгибает спины, как холод и лишения иссушают лица. Они были живой силой, кирпичиками в фундаменте новых дорог, но их собственные жизни часто ломались под тяжестью этой ноши. Роберт стал невольным летописцем этой горькой правды — правды о цене, которую платили простые рабочие за каждый отвоеванный у природы ярд земли, за каждый новый пролёт моста, устремлённого в будущее, которое для многих так и оставалось недостижимым.
